Какие у вас отношения с алкоголем?

 

Почти Веничка

 

Я, в отличие от гостей города, когда б ни направлялся в эту сладкую парочку ирландских пабов, все равно попадаю не на Курский вокзал, конечно, но куда угодно... А там ни разу и не был.

Если пошел я, допустим, в очередной раз в эти Ириш-дворики. Первую Бочки я выпил на Радищева — Сакко-и-Ванцетти. Вторая отчего-то была Дизелем и уже совсем не на Сакко-и-Ванцетти, а где-то на Вайнера. Четвертая, — точно помню, что это была Мельник Золотой, — оказалась между ГУМом и Успенским, где-то промеж скомеечек и «золотодоллары». А вот что было третьей, и где она пришлась по мне — хоть убей, не помню!
Что греха таить, и пятая, и шестая были не легче Дизеля, а, скорее всего, такая же дрянь, может, чуть подешевле.
— Вот желанно мне это, но нисколько не нужно!
— Ну раз желанно, Женичка, так и пей.
Ну, я и пил.

Только не спрашивайте, где я был.
Кончилось то самое время от закрытия до открытия магазинов. В этой жизни они совсем не закрываются, а если и закрываются, то по недоумению младшего персонала. А если и открываются, то не становится это Событием. Бегут мимо мужчины, и женщины тоже мимо бегут, не отстают от них и пацан с девчушкой; так вот, бегут они, бессовестно не замечая, как солнце встает из-за прилавка, и за корзинками радостный амбал в униформе навстречу скалится, будто червонец просит.
И отчего ж он в радости?

Так вот, скажу я вам, что не помню, где был после восьмой за чужие двадцать шесть. Откуда взялось это за двадцать шесть и девятое за одиннадцать пятьдесят — не спрашивайте, я вам не смогу помочь.

Вот десятую прекрасно помню — это как живая вода, которая рождает всё и всё воскрешает. Я плакал в неё, и становилось мне светлее. Я плакал и обнимал куст, приткнувшийся мне к груди. Обнимал и плакал, и хотелось мне, чтоб и остальные все побросали всю суету и поплакали вместе с кустом и со мной.
Вы видели когда-нибудь эти клейкие листочки, свежие, как моча младенца? Янтарней слезы эти листочки. Чище бокала с Первомайской-Сибиряка. Чище азербайджанского томата с Центрального рынка. Ярче и прозрачней витрины Мак-Пика эти листочки приткнувшегося мне к груди куста.

А как не плакать, когда на душе ангелы небесные и любовь земная? И вчерашнее всё кажется вчерашним, а сегодняшнее — сегодняшним; а завтрашнее всё почему-то кажется и вчерашним и сегодняшним одновременно.

Разве не здесь я и сейчас? Разве не поют у меня на небе ангелы? Разве не ждет меня здесь любовь земная, разве не помнит она обо мне, когда я куст к груди прижимаю? И о кусте с листочками она помнит, хоть и не знает о нем. И ангелы не забывают, хоть и улыбаюсь я, и плачу.

И я не забываю о том, что одиннадцатая за последние девятнадцать будет сегодня не лишней, но окончательной и наверняка бесповоротной.

А крылья... Крылья здесь. И не у ангелов они, и не у меня. Невидимые и неведомые мне, они здесь, рядышком, прижимают куст с клейкими листочками к груди моей плачущей.

Бережно прижимают и берегут. Всё, что ни делаешь ты, Женечка, — поют они, — всё это надобно, если даже и совсем нет в этом никакой необходимости.

Всё это надобно, говорят они. И даже последняя за девятнадцать — тоже надобна.

Они говорят, что это всё им надобно.